Другие комментарииВ конце остаётся плач. Плач, неуловимое и исчезающее кудахтаниеДругого. Метафизическое насилие бинарных оппозициймужского/женского,животного/человеческого, не в силах стереть этотнеловимый остаток простого. Оно остаётся как обещание, бесконечноотложенное, как неотстроенный Храм.
Быть=жить. Но за этой имманентностью бытия сразу же слышить тревожноекудахтанье "и": бить. Курочка снесла яичко, Тит снёс храм,и не мышь ливыбегает из развалин? И не потому ли смеялся рабби Акива при виде тойлисицы, что понимал: между лисой и мышью, как между бабой и дедом,между разрушением и восстановлением - лишь одно мановение исчезающегоразличия - хвоста-фармакона, того дополнительного, что всегда ужездесь, предшествует мужскому и женскому, золоту и железу, бытию и жизни- и остаётся как тихо затихающий вдали плач...
Новейшие концепции курологии вообще ставятпод сомнение древнее происхождение этого текста. Следуя принципу"предположим, что мы не знаем того, что мы знаем", они предлагаютэмендировать название текста, получив "Курочка-ребе", и тогда данныйисточник не может датироваться ранее, чем 18 веком (см. историю евреевЕвропы в новое, новейшее и самоновейшее время). А древней истории ваащене было вааще никогда, что давно доказано учёными школы Фоменко.