Министерский портфель

Но думать о министерском портфеле он себе позволить не может. И теперь, после разговора со Стейдном Грьоути, он вдруг понимает, что, ходатайствуя за Стефауна, он совал голову в петлю. Друзья без власти – ненужная роскошь.
День спустя Стефаун Халльдоурссон, провожаемый спокойным взором Ингоульвюра Аднарсона, идет на службу в Промышленный банк. До этого взора ему столько же дела, сколько и прочим рейкьявикцам. Впрочем, Стефауна можно извинить. Ведь министр снова заронил в него огонек надежды. Поэтому он с легким сердцем спускается с холма и проходит мимо статуи Ингоульвюра. Погода ни то ни се. Ни солнца, ни дождя, ни жарко, ни холодно. Лишь дует равнодушный бриз, облачно, да Эсья синеет по ту сторону фьорда. Но Стефауну мир кажется необычайно светлым, ему просто приятно, что он идет по улицам города. Ну, словно и нет у него никаких забот. Но вот ему бог весть с чего кажется, что он ощущает ту невидимую власть, которая нависает над ним во времени и пространстве. Видимая власть всем понятна. Но невидимая власть политической паутины – другое дело. Она окружает человека, как прозрачный туман. Туман, сквозь который что-то видно, но который закрывает перспективу и сбивает с толку. Это молчаливый сговор всех политиков, в какой бы партии они ни состояли. Они выбирают друг Друга на все должности. Они на все способны и непогрешимы во всем. Руководители политических партий компетентнее всех в выборе художественного руководства Государственного театра. Люди, получившие специальное театральное образование, конечно, полные профаны в этой области. Нужны политики, чтобы решить, кто из художников достоин общественной Награды и национальной премии. Разумеется, немыслимо, чтобы художники и профессора хоть что-нибудь тут соображали. Отсюда ясно, что лишь политики могут устанавливать и то, какой семье разрешается иметь детей. Нельзя забывать об угрозе народу, которая может произойти от новорожденных. Конечно, со временем.

Верный путь

Кажется, Стефаун нащупал верный путь. Да, он не может противиться большинству. Раз народ хочет… Народ всегда выбирает одних и тех же. Стало быть, хочет этого.
Стефаун убыстряет шаг, спеша к своей кассе и народным деньгам, вручаемым тем клиентам, которых с их безошибочным чувством справедливости выбирали политики. Суждение обо всем, что есть на белом свете, если он и вправду белый, должны иметь политики. Им платят за это. Это их ремесло, их привилегия. Если и бывают суждения у других людей, так то либо ворчуны, либо болваны, либо то и другое.
…Примечательно, что близкое знакомство с окружающим миром стирает с него характерные черты. Новый человек, разумеется, будет тщательно разглядывать роскошное здание Промышленного банка. А вот Стефаун Халльдоурссон давно перестал замечать его. Для Стефауна банк – лишь закуток кассы. Привычка превращает ведь самые яркие краски в мутную повседневность. А может быть, тут дело в том, что Стефауну трудно отличать свое внутреннее бытие от внешнего. Работа у него механическая. Так полагается по должности. Руки считают деньги. Разносят суммы. Какая-то часть ума занята мыслями о работе. Но сам Стефаун никогда о ней не задумывается. Лишь мысль о ребенке живет самостоятельной жизнью и не поддается контролю.
Можно согласиться, что в настоящее время кое-кто обзаводится детьми лишь для того, чтобы показать другим: я могу делать то, что мне хочется, в том числе и иметь лицензию на потомство. Теперь, когда столько людей раскатывает в роскошных автомобилях, имеет дома, красивую одежду, возможность путешествовать, невольно приходится искать чего-то необыкновенного. Много ли супругов может разгуливать по городским улицам в сопровождении четверых детей? Даже один ребенок – и то для многих особая гордость и радость.

Победа в деле

Впервые за долгое время Стефаун позволяет себе подумать о возможности победы в своем деле. Он уже так привык получать отказ, что отсутствие отказа означает для него согласие. А в последний раз ему ведь не отказали окончательно.
Народ сегодня валом валит в банк. Клиенты обслуживаются быстро и четко. До тех пор, пока кассиру Стефауну Халльдоурссону не вручают бурый конверт. Может быть, он с неба свалился? Но нет, конверт слишком осязаем, чтобы быть порождением мыслей Стефауна, хотя он, конечно, все время думал о нем.
Впервые за всю свою службу Стефаун совсем забывает про деньги. Любой смог бы теперь просунуть руку через стеклянную переборку и сцапать пачку купюр. Стефаун пальцем бы не пошевелил. Стол для него исчез. Клиенты тоже. Он сидит, будто в непроглядной тьме, один в целом мире, а бурый конверт – словно светильник у него в руках. В нижнем углу слева напечатано:
«Министерство деторождения»
Он не может ждать.
Конечно, ему следовало бы спокойно отложить конверт в сторону и продолжать работу до полудня, словно это письмо и не касается его. Он и поступил бы так, если бы сразу вспомнил, что ему надо взять себя в руки. Но поскольку он забыл провести границу между своими мыслями и окружающим миром, то поспешно разорвал конверт и прочел:
«Нами получено Ваше прошение от 23-го числа прошлого месяца. По тщательном рассмотрении дела министерство на основании положения о выдаче лицензий на рождение ребенка не сочло, что обстоятельства, изложенные Вами в вышеупомянутом прошении, соответствуют условиям, которые министерство ставит для выдачи лицензий. Вместе с тем министерство обращает Ваше внимание на то, что в случае пересмотра вышеуказанного положения о выдаче лицензий на рождение ребенка Ваше прошение будет автоматически принято к рассмотрению без необходимости его возобновления с Вашей стороны.
Министерство деторождения.
Подпись. Печать».

Душевное состояние

Не стоит, вероятно, распространяться о душевном состоянии Стефауна Халльдоурссона в те минуты, когда он в третий раз читал давно знакомый текст, отпечатанный изящным шрифтом в государственной типографии, так что оставалось лишь вписать даты.
Да по правде-то говоря, у Стефауна и не было никакого душевного состояния. Письмо так придавило его чувства, что он ничего не видел и не слышал. Вот так-то именно и надламывает общество тех, кто не умеет легко мириться с изъянами в нынешнем законодательстве, тех, кому недостает полета фантазии, чтобы завести себе недорогую датскую мебель и угощать гостей датским пивом и датской свининой, несмотря на то, что свояк у них – таможенник. Они так непредусмотрительны, что не стали архитекторами и не умеют получать от трех заказчиков одновременно плату за одну и ту же работу. Да, людям вроде Стефауна Халльдоурссона еще далеко до того, чтобы усвоить себе заповеди того Нового завета, который люди сегодня называют правилами жизни.
Стефаун тихонько отложил письмо в сторонку, к кучке купюр, и опять принялся считать пачку со средины, словно ничего не произошло.

Спокойствие

Чем было вызвано его спокойствие? Тем, что Стефауну не впервой получать такие письма? Нет, тут, верно, кроется нечто иное. Не будет ошибкой предположить, что такое спокойствие может наступить, когда человек после долгой борьбы и трудов либо сдался, либо нашел новый ход.
Впрочем, не стоит долго над этим раздумывать, лучше, оглядев толпу клиентов в банке, обратить взор к лестнице, которая ведет в приемную директора. По ней спускался элегантный, в расцвете лет, Магнус Вьестейнссон, юрист и торговец автомобилями.
У Магнуса есть свойство появляться кстати. Можно, правда, сказать, что просто он привык ежедневно держать путь в Промышленный банк незадолго до полудня. И все-таки это не случайное совпадение. Он умеет появляться в нужном месте и в нужное время. Магнус направляется к кассе, чтобы получить из рук своего друга Стефауна деньги по векселям.
Стефаун здоровается с другом, не изъявляя особой радости. Оно и понятно. Но, отсчитав нужную сумму, он говорит быстро:
– Я решился.
– Ты и раньше решался.
– Знаю. Но теперь всерьез.
– И хорошо, что всерьез, – говорит Магнус. – Мы уж давно не маленькие, чтобы в игрушки играть. Но могу заверить тебя, я сделал все, что мог. Министр злится и рычит. Даже пригрозил мне. Ничем не могу тебе помочь.
– А и не надо.
– Как так?
– Я собираюсь поменять партию.
– Рад слышать. Сегодня же поговорю с министром и расскажу ему об этом. Уверен, что он сумеет оценить твой трезвый взгляд на вещи. Нечего тебе сомневаться. Придешь к министру с членским билетом в руках, и дело будет в шляпе.

Выступление

Сидя посреди набитого зала, он услышал, как выкликнули его имя, и встал. Было бы преувеличением добавить сравнение «как скала из моря». По правде говоря, сколько-нибудь заметного сходства со скалой у него не было. Просто он встал, а другие остались сидеть. С непривычки ему стало не по себе.
Он наполовину видел, наполовину ощущал, как бесчисленные лица собравшихся, словно двери на петлях, повернулись в его сторону и устремили взгляд в одну точку. На него. И смотрели тут люди на него совсем не так, как в Промышленном банке, во взглядах сквозил вопрос, к которому странным образом были примешаны дружелюбие и подозрительность.
Удивительно, как быстро он преодолел расстояние до трибуны. А оно ведь было не маленьким – во всяком случае, если смотреть из зала. Но, когда он повернулся к собравшимся, ему почудилось, что лица их совсем рядом – казалось, протяни руку и дотронешься до них. Однако делать этого он, разумеется, не стал, а, напротив, обхватил обеими руками край кафедры, словно ища опоры. Ему приходилось видеть, что другие делали так. Затем он заговорил. Сначала медленно и несколько затрудненно, с налетом торжественности:
– Уважаемые сотоварищи! Полагаю, что вы хотите спросить меня, почему я здесь? Вопрос вполне естественный. Мое появление здесь, как и все прочее, имеет свою историю и свои причины. Я попытаюсь дать вам ответ на ваш вопрос. Но сначала я хочу сказать вам вот что. В нашей стране всегда считают крупным событием, если кто-нибудь меняет свои взгляды. В особенности, когда речь идет о взглядах политических. Нам ведь с детства вбивают в голову, что положено думать о политике, и, когда мы становимся взрослыми, нет нужды ломать голову. Ничего не скажешь, это достойно всяческих похвал. Прекрасно, что людей с малых лет наставляют на путь истинный. Правда, иногда этот путь оказывается далеко не истинным. Но, может быть, тут виновата наследственность…

Истина

Стефаун умолкает и окидывает взглядом слушателей. Затем, собираясь с мыслями и переводя дух, наливает воды в стакан.
– И вот я стою здесь, среди вас, в вашей партии, переменив свои взгляды. Я понял, что я должен это сделать. Истина состоит в том, что человек, никогда не менявший своих взглядов, никогда и не имел никаких взглядов. Разумеется, не следует понимать мои слова в том смысле, что всем следует менять взгляды. И всего менее я собираюсь призывать к этому вас, в особенности теперь, когда перехожу в вашу партию. Я знаю также, что мне незачем оправдывать перед вами мой приход к вам и смену моих взглядов. Но я не могу не упомянуть, что мое решение полностью и безоговорочно порвать с Партией возрождения пришло не внезапно, а вызрело постепенно, в ходе длительных размышлений. Я словно пробуждался от глубокого и долгого сна. Один за другим мне открывались недостатки, возрожденцев. В особенности больно задело меня, когда я на собственном опыте испытал их пренебрежение к человеческим ценностям. Насколько мне известно, во главу угла их программы поставлено заявление, что надлежит всячески заботиться о человеческих ценностях и способствовать человеческим стремлениям к личному счастью. Мне ясно, что личное счастье не должно вредить счастью масс. Однако я считаю, что любой человек имеет право добиваться счастья по-своему. Когда я увидел, что истинная политика Партии возрождения не соответствует ее программе, я не мог не пересмотреть свое доверие к этой партии. И я это сделал.

Речь Стефана и рукоплескания

Во время своей речи Стефаун отрешенным взглядом глядел в зал, никого не видя, словно говорил перед пустыми скамьями. Поэтому, когда, прервав течение его речи, на его барабанные перепонки обрушился гром рукоплесканий новых собратьев, он вздрогнул и пугливо оглянулся. Но тут же снова взял себя в руки и продолжал:
– Конечно, вы можете сказать: мы всегда знали, что члены Партии возрождения говорят одно, а думают другое. Это, по-видимому, верно. Но дело обстоит сложнее. Я от младых ногтей воспитывался под сенью идей Партии возрождения. Поэтому мне лично на самом деле довелось испытать несоответствие их дел их словам. То был тяжкий час. Тогда я жалел, что мне на долю выпало такое испытание, но теперь я благодарен судьбе за это крещение действительностью. Хуже всего то, что члены Партии возрождения сами еще верят, будто действуют в соответствии со своей программой. Правильно осознав все, я стал свободен.
То, что последовало за моим прозрением, есть, в сущности, закономерное следствие. Я начал смотреть на окружающий меня мир своими глазами, а не сквозь призму внушенных мне симпатий и антипатий. И обнаружил, к собственному изумлению, что антипатии мои превратились в симпатии, а симпатии – в антипатии. Поначалу я испытывал чувство, словно стал на голову или будто все вижу вверх ногами. Но когда я обнаружил, что это сам я раньше стоял на голове, а не мир вокруг меня, все стало поразительно просто. Мне оставалось только перевернуться. И тогда я понял, где мое место. Хотя бы для того, чтобы указать путь другим. Вот почему я здесь. И надеюсь, что вы мне рады.

Радость

Гром рукоплесканий явился незамедлительным ответом. Какие могут быть сомнения в том, что ему рады? Разве политическая партия рада не всем независимо от их взглядов? Разве о взглядах когда-нибудь спрашивают? Может быть, они и роли-то никакой не играют. Новообращенный самим своим появлением убеждает старых членов партии в их замечательных качествах. Вот какие мы хорошие.
Он пришел к нам потому, что мы правы. Ведь не может же быть, чтобы кто-нибудь из нас самих стоял на голове. Как это, наверное, странно: стоять на голове и не осознавать этого.
Не будем настаивать на том, что хотя бы один из слушавших Стефауна Халльдоурссона рассуждал подобным образом. Но зато совершенно бесспорно, что оратор шел к своему месту как герой дня. Вот кто-то из сидящих у прохода радостно протягивает ему руку, чтобы дать осязательно почувствовать благорасположение новых соратников.
Он, как и положено в игре, пошел в масть, и партия, присоединив его к другим картам, взяла взятку. Он попал в колоду. Вот как это просто.
Еще двое выступили с покаянными речами, как и Стефаун, хотя и говорили не так ярко.
Собрание кончается. Выходя в вестибюль, Стефаун чувствует на своем плече руку друга. Это Магнус Вьестейнссон.
– Я повезу тебя домой, – говорит он.
Они уселись в американский «кадиллак»-броненосец. Машина беззвучно устремилась в ночной мрак. Ехали медленно. Сначала каждый из них глубоко погрузился в мягкие подушки собственных мыслей. Вдруг Магнус сказал:
– Ну и молодец же ты.
– Что ты хочешь сказать? – спросил Стефаун.
– Именно то, что сказал. Что ты молодец. А я-то боялся за тебя на собрании. – Магнус рассмеялся и добавил: – Напрасно боялся. Ты говорил как профессионал. Я и не знал, что ты такой отличный оратор. Ты, безусловно, пошел в жизни по неверному пути. Тебе бы надо было стать политиком. А может быть, министром деторождения. Тогда бы ты, по крайней мере, сделал бы своей жене ребенка с меньшими хлопотами. Надеюсь, что они поверили тебе.

Партия прогресса

– В чем поверили?
– В том, что ты стал убежденным членом Партии прогресса. Ты говорил как человек глубоко убежденный. Я просто диву давался. Ты и самого господа бога убедил бы. А уж святого-то Петра во всяком случае.
– А почему бы им не верить мне?
– Ладно, Стефаун, дорогуша. Уж передо мною-то ломаться нечего. Я ведь трепаться про тебя не стану. Об этой штуке ни одна живая душа, кроме меня да Стейдна Грьоути, не знает. А он ничего против не имеет. Так что твое дело в шляпе.
– Я правду сказал.
– Что такое?
– Я сказал чистейшую правду. Я стал убежденным членом Партии прогресса. Я много думал об этом. Помнишь, как поначалу, когда ты мне это предложил, я наотрез отказался. А потом я много думал. У меня действительно изменились взгляды. Я никого не обманул. Я тебе тогда сказал, что ставлю идеи выше личных интересов. Это правда. Иначе бы я никогда не перешел в другую партию.
– Черт знает что!
– Да, понимаю, это, наверное, странно. Тем не менее, это правда. Как ни крути, именно возрожденцы ввели систему лицензий на детей. Это их вина.
– Не собираюсь оправдывать возрожденцев. Действительно, именно они ввели всю эту систему. Но разве один мой знакомый не жаловался, что министр-прогрессист не выдал ему лицензию на рождение ребенка?
– Согласен, что и прогрессисты пользуются этим порядком. Но вина-то не их. Они всего лишь следуют правилу, которое навязали обществу другие для упрочения своего положения и для собственной пользы. Можно ли осуждать прогрессистов за то, что они бьют противников их же оружием. По-моему, нет. Во всяком случае, я их не осуждаю теперь, когда я продумал все как следует.